Авторская рубрика «Лидеры мира» заслуженного деятеля культуры Кыргызской Республики, вице-президента Иссык-Кульского форума имени Ч.Айтматова, вице-президента Международного содружества народной дипломатии Ассоль Молдокматовой.
Мы познакомились с заслуженным артистом Российской Федерации Андреем Паниным в московском Доме кино, когда я вела одну из церемоний награждения. Он сразу запомнился своей особой энергетикой, внутренней свободой и удивительной самоиронией. В нём не было стремления произвести впечатление или соответствовать образу известного артиста. Напротив, он говорил просто, остро, порой намеренно разрушая любую торжественность. Но за внешней резкостью чувствовались глубокий ум, наблюдательность и редкая способность видеть человека без привычного деления на хороших и плохих.
Андрей Панин принадлежал к тем артистам, которым было тесно в рамках привычного амплуа. Его герои вызывали раздражение, тревогу, сострадание, иногда отторжение, но никогда не оставляли равнодушными. За внешней резкостью, самоиронией и демонстративным нежеланием нравиться скрывался человек, для которого профессия была не способом утвердиться, а возможностью исследовать человеческую природу.
Он не доверял громким словам об искусстве, не любил делить персонажей на положительных и отрицательных, ценил дисциплину выше красивых деклараций и болезненно реагировал на непрофессионализм.
Панин Андрей Владимирович (28.05.1962 – 06.03.2013) – известный актер театра и кино, режиссер и продюсер. Снялся в восьмидесяти картинах и сыграл более чем в двадцати постановках. Заслуженный артист Российской Федерации, обладатель государственной премии в области литературы и искусства. Имеет большое число призов и наград за театральные работы и кинороли.
Среди его сценических работ - "Три сестры", "Скупой рыцарь", "Женитьба", спектакль театра-студии Табакова "Смертельный номер", антрепризная постановка "Зима" по Евгению Гришковцу, а также "Академия смеха" и "Трое на качелях" в театре имени А.С. Пушкина.
Зрителям Андрей Панин известен по многим ролям в фильмах. Известность он приобрел благодаря картинам "Мама, не горюй" Максима Пежемского, "Мама" Дениса Евстигнеева, "Свадьба" Павла Лунгина, телесериалам "Каменская" и "Граница. Таежный роман", а также сериалу "Бригада".
— Андрей Владимирович, почему зритель порой легче оправдывает преступника, чем человека, который борется с преступлением? Это сила искусства или слабость человеческой природы?
— Наверное, и то и другое. Зритель ведь редко судит героя только по его поступкам. Он реагирует на интонацию, обаяние, внутреннюю энергию, на то, как рассказана история. В «Бригаде» Белов — бандит, человек, живущий по законам насилия, но ему сочувствуют. А мой герой — сотрудник милиции, который борется с преступниками и мстит за погибшего брата, — для многих оказывается главным негодяем. Значит, само деление на хороших и плохих слишком примитивно. Человек гораздо сложнее. Иногда зло обаятельно, а справедливость неприятна. И именно поэтому кино обязано не успокаивать зрителя готовыми ответами, а заставлять его разбираться в себе.
— Получается, актёр не должен выносить своему герою нравственный приговор?
— Если актёр заранее решил, что перед ним мерзавец, играть уже нечего. Он будет изображать не человека, а собственное отношение к нему. Даже тот, кто совершает страшные поступки, почти всегда находит им внутреннее оправдание. Он не просыпается утром с мыслью: сегодня я стану абсолютным злом. У него есть своя логика, боль, страх, обида, жажда мести. Задача артиста — не оправдать героя, а понять, как он дошёл до этой точки. Только тогда появляется живой характер. Искусство начинается не там, где всё разложено по полкам, а там, где зритель вынужден признать: в каждом человеке может соседствовать и свет, и тьма.
— Ваши отрицательные персонажи нередко вызывали почти физическое отторжение. Это можно считать актёрской победой?
— Конечно. Равнодушие гораздо страшнее ненависти. Если зритель спорит с героем, злится на него, испытывает неприязнь, значит, он поверил в его существование. Актёр не обязан нравиться. Более того, стремление быть любимым часто губительно. Как только артист начинает думать о том, насколько выгодно он выглядит в кадре, исчезает правда. Для меня всегда было важнее, чтобы человек по ту сторону экрана почувствовал не моё мастерство, а реальность происходящего.
— Вы часто иронизировали над собственной внешностью, характером и неуживчивостью. Это была защита от чужих оценок?
— Самоирония вообще спасает от многих глупостей. Когда человек слишком серьёзно относится к своему лицу, статусу, успеху, он быстро превращается в памятник самому себе. А памятники, как известно, не живут. Мне проще первым пошутить над собой, чем ждать, пока это сделают другие. Возможно, за этим действительно скрывается защита. Но ещё это способ сохранить свободу. Пока ты способен смеяться над собой, чужое мнение не становится для тебя приговором.
— Вы говорили, что легко соглашались на работу и могли сниматься почти без отдыха. Что было главным двигателем — страх выпасть из профессии или внутренняя потребность постоянно действовать?
— Мне было неинтересно сидеть и ждать великой роли. Я просто мог много работать. Иногда несколько проектов накладывались друг на друга, приходилось спать в машинах, выходить на площадку с температурой, за день снимать материал, рассчитанный на три. В этом не было героизма. Скорее, это был способ существования. Без работы возникает пустота, а пустота быстро заполняется чем-то разрушительным. Профессия держит человека в форме, заставляет быть собранным, не даёт окончательно погрузиться в себя.
— Но где проходит граница между преданностью профессии и эксплуатацией человека красивыми словами об искусстве?
— Вот это очень важная граница. У нас любят говорить: «Кино — наш дом», «Театр — храм искусства». И очень часто за этими словами скрывается простое неуважение к человеку. На артиста можно накричать, лишить его нормальных условий, заставить работать на износ, а потом объяснить, что он должен терпеть ради высокого искусства. Я своим студентам говорил: если вам начинают слишком настойчиво рассказывать, что театр — храм, будьте осторожны. Возможно, вас просто пытаются обмануть. Искусство не отменяет достоинства. Наоборот, оно начинается с уважения к чужому труду.
— Вам довелось наблюдать за работой Тома Хэнкса. Что Вы поняли о природе большого профессионализма?
— Что он не нуждается в громких жестах. Настоящий профессионал может быть каким угодно вне кадра, но в назначенное время он стоит на площадке полностью готовым к работе. Без оправданий, без капризов, без разговоров о вдохновении. Именно дисциплина отличает большого артиста от человека, которому просто повезло стать известным. Талант может открыть дверь, но удержаться в профессии помогает только труд. И уважение — к режиссёру, партнёру, группе, зрителю и собственному времени.
— Почему в нашем обществе так часто недооценивают саму культуру труда?
— Потому что многие не связывают качество собственной жизни с тем, как они работают. Отсюда вечная небрежность, привычка перекладывать ответственность, нежелание думать на шаг вперёд. Меня раздражает не конкретный человек, а сам принцип: сделать кое-как, а потом объяснить обстоятельствами. Профессионализм начинается с простого понимания — ты живёшь благодаря своей работе, а значит, обязан выполнять её честно. Не ради начальства и не ради награды, а ради самоуважения.
— Сегодня многие молодые артисты стремятся прежде всего попасть в «обойму», стать узнаваемыми, удержаться в информационном поле. Насколько опасна эта зависимость от признания?
— Очень опасна. Если человек приходит в профессию ради того, чтобы его узнавали, он становится заложником чужого внимания. Сегодня тебя любят, завтра появится другой. «Обойма» — вещь временная. Важно не быть в моде, а уметь работать. Известность сама по себе ничего не говорит о масштабе артиста. Можно быть очень популярным и совершенно пустым. И можно долго оставаться незамеченным, но постепенно создать настоящее дело.
— Вы производили впечатление человека, которому необходимо одиночество. Оно помогало Вам сохранять внутреннюю независимость или, наоборот, становилось тяжёлой платой за неё?
— Наверное, и то и другое. Мне всегда было легче в тишине, без лишнего света, суеты, разговоров. Я не очень умею дружить в привычном смысле, не люблю постоянное присутствие людей рядом. Но одиночество полезно только до определённой точки. Оно позволяет услышать себя, восстановиться, выйти из роли. А потом может начать разрушать. Поэтому работа для меня была ещё и способом не замыкаться окончательно.
— Что помогает актёру, который постоянно проживает чужие судьбы, не потерять собственное лицо?
— Способность вовремя остановиться. Нельзя бесконечно жить персонажем и приносить его домой. Съёмка закончилась — нужно вернуться к себе, к семье, к обычной жизни. Иначе человек начинает путать глубину с саморазрушением. Актёрская профессия и без того устроена опасно: сегодня ты царь, завтра убийца, послезавтра нищий. Если нет внутреннего стержня, очень легко перестать понимать, кто ты сам.
— Вы с восторгом говорили об опере и о голосе Собинова. Почему именно музыка способна воздействовать сильнее любых слов и изображений?
— Потому что музыка проникает туда, куда рациональный смысл не всегда способен добраться. Можно снять целый фильм, выстроить сложную драматургию, сыграть множество сцен, а потом прозвучат несколько тактов — и они скажут о человеке больше, чем всё остальное. В этом и есть тайна высокого искусства. Оно не объясняет, а открывает внутри нас то, что мы сами не умели назвать. Поэтому я понимаю мысль Станиславского о том, что опера — высшее искусство. Там соединяются голос, музыка, драма и человеческое чувство в предельной концентрации.
— Вы мечтали сыграть Ленина. Что Вас привлекало в этой личности — масштаб, противоречивость или способность одного человека изменить ход истории?
— Всё вместе. Мне был интересен не памятник и не политический символ, а живой человек, который сумел перевернуть устройство огромной страны и повлиять на весь мир. Как это происходит? Откуда в одном человеке появляется энергия, способная изменить цивилизацию? Что он чувствует, когда понимает масштаб собственной власти? Именно такие фигуры интересны актёру, потому что в них невозможно найти простой ответ. Они одновременно велики и страшны, убеждены в своей правоте и несут огромную ответственность за последствия своих идей.
— Должно ли искусство оценивать историческую личность или прежде всего пытаться её понять?
— Искусство не суд и не учебник. Оно должно приблизить человека к внутренней правде эпохи. Можно осудить политика одной фразой, но это ничего не объяснит. Гораздо важнее показать, каким образом идеи превращаются в действия, почему за одним человеком идут миллионы, как убеждение становится силой, способной изменить историю. Понимание не означает оправдания. Оно означает отказ от упрощения.
— Вы не любили громких слов о предназначении актёра. И всё же в чём, по-Вашему, заключается его ответственность перед зрителем?
— Не лгать. Можно играть жёстко, некрасиво, неприятно, но нельзя быть фальшивым. Зритель чувствует подмену, даже если не умеет её объяснить. Ответственность актёра не в том, чтобы воспитывать публику или навязывать ей правильные мысли. Она в том, чтобы честно прожить человеческую судьбу и не спрятаться за штампом. Если после фильма человек начинает думать, спорить, задавать себе вопросы, значит, работа была не напрасной.
— Что в конечном счёте остаётся после артиста: роли, фильмы, память зрителей или нечто более трудноуловимое?
— Наверное, остаётся чувство правды. Названия фильмов могут забыться, сюжеты — стереться, но зритель помнит состояние, которое однажды испытал. Если герой вызвал в нём сильную эмоцию, заставил увидеть человека сложнее, чем он привык, — это и есть след. Артист не может распоряжаться собственной памятью после смерти. Он может только работать честно при жизни. Всё остальное решит время.
Послесловие
Прошли годы. Сегодня Андрея Панина уже нет с нами. Но, перечитывая его мысли, понимаешь, насколько они оказались сильнее времени. Он говорил не только о кино. Он говорил о человеке — со всеми его противоречиями, слабостями, заблуждениями и внутренней свободой.
Во время нашей встречи в Доме кино я запомнила не известного актера, а человека, который совершенно не пытался понравиться. Он говорил резко, иронично, иногда намеренно ломал привычный ход разговора, словно проверяя собеседника на искренность. Но именно за этой внешней жесткостью скрывались глубокий ум, профессиональная честность и удивительная способность видеть жизнь без прикрас.
Наверное, поэтому его герои до сих пор продолжают жить. Они не были идеальными, но были настоящими. А настоящее искусство никогда не рождается из желания понравиться — оно рождается из желания понять человека.
Сегодня особенно ясно понимаешь одну простую мысль, которую Андрей Панин подтверждал всей своей жизнью: талант может сделать человека известным, но только честность перед профессией делает его большим художником.
Именно поэтому фильмы с его участием продолжают смотреть, а его слова — звучать удивительно современно. Настоящие личности не уходят вместе со своим временем. Они продолжают говорить с нами через свои роли, мысли и ту внутреннюю правду, которую однажды сумели оставить людям.
