Авторская рубрика «Лидеры мира» заслуженного деятеля культуры Кыргызской Республики, вице-президента Иссык-Кульского форума имени Ч. Айтматова, вице-президента Международного содружества народной дипломатии Ассоль Молдокматовой.
Марк Дакаскос вошел в мировой кинематограф с той редкой пластикой, которую невозможно сыграть. За ней стояли годы настоящих тренировок, семейная школа боевых искусств, поиск разных техник и философия, сформировавшаяся задолго до первых больших ролей.
Для миллионов зрителей он — герой фильмов «Только сильнейшие», «Плачущий убийца», «Братство волка», «Драйв» и многих других картин. Но мне хотелось поговорить с Марком не только о кино. Чем дольше человек живет, тем интереснее становится не то, сколько побед осталось за его плечами, а то, как эти победы изменили его самого.
В семнадцать лет Марк отправился на Тайвань. Его увлекали боевые искусства, культура Востока, философия буддизма. Спустя десятилетия он продолжает тренироваться, следить за телом, практиковать осознанность и возвращаться к простой, но трудной способности — присутствовать в собственной жизни здесь и сейчас.
Наш разговор — о непостоянстве жизни, возрасте, родителях и детях, Голливуде и одиночестве, дисциплине и эго, о праве человека сказать «я не знаю» и о том, почему настоящая сила с годами все меньше нуждается в демонстрации.
— Марк, вы практически всю жизнь тренировали тело. Но когда поняли, что гораздо сложнее научиться управлять собственным сознанием?
— Думаю, это понимание приходит постепенно. Когда ты молод, результат очень легко увидеть: стал быстрее, сильнее, гибче, освоил новую технику. Сознание устроено иначе. Нельзя однажды сказать: «Теперь я полностью контролирую свои эмоции». Каждый день возникает новая ситуация, и ты снова проверяешь себя. Для меня тренировка сознания заключается прежде всего в осознанности: заметить свою реакцию прежде, чем она начнет управлять тобой. Иногда несколько секунд между эмоцией и действием способны изменить очень многое.
— Вы умеете драться значительно лучше большинства людей. Сделало ли это вас спокойнее в реальных конфликтах?
— Думаю, да. Хорошее боевое искусство должно учить не искать конфликт, а понимать его цену. Когда ты действительно знаешь, что способен сделать удар, тебе не обязательно доказывать это каждому. Молодость вообще чаще требует доказательств. С возрастом начинаешь выбирать, на что стоит расходовать энергию. Иногда самая правильная победа — конфликт, в который ты не вошел.
— Тогда что сегодня для вас означает быть сильным человеком?
— Уметь отвечать за себя. Не только за поступки, но и за реакции. Очень легко быть добрым, когда все складывается хорошо. Гораздо сложнее сохранить уважение, когда тебя провоцируют, унижают или когда ты не согласен. Для меня сила проявляется именно в таких моментах. Если мной полностью управляет гнев, насколько я силен на самом деле?
— Что опаснее для сильного человека — страх или эго?
— Эго очень опасно, потому что умеет маскироваться. Страх обычно ты чувствуешь. А эго способно убедить тебя, что ты защищаешь принципы, хотя на самом деле защищаешь собственную гордость. Боевые искусства постоянно сталкивают тебя с этим. Всегда найдется кто-то быстрее, моложе, сильнее, технически лучше. И это прекрасно. Потому что ты снова становишься учеником.
— Вам легко оставаться учеником после десятилетий опыта?
— Именно опыт и должен напоминать, насколько многого ты не знаешь. Мне нравится возможность сказать: «Я не знаю». В этом нет слабости. Наоборот, это освобождает. Когда я допускаю, что могу ошибаться, я способен услышать другого человека. Если я заранее уверен, что знаю абсолютную истину, диалог становится невозможен.
— Сегодня люди особенно тяжело признают неправоту. Почему?
— Возможно, потому что мнение стало частью идентичности. Если вы не согласны со мной, я воспринимаю это уже не как спор с моей идеей, а как нападение на меня. Мне близок другой подход: давайте допустим хотя бы небольшую вероятность, что каждый из нас чего-то не знает. Тогда появляется любопытство. А любопытство создает пространство для уважения.
— Буддийская философия научила вас мысли о непостоянстве. Что в ней оказалось самым трудным для принятия?
— То же, что трудно любому человеку: все, что мы любим, временно. Люди, моменты, молодость, физические возможности — ничего невозможно удержать навсегда. Сначала это звучит печально. Но потом происходит удивительный поворот. Именно потому, что момент не вечен, он становится ценнее. Если я знаю, что этот день никогда не повторится, почему я не присутствую в нем полностью? Непостоянство научило меня не меньше любить жизнь, а больше ценить ее.
— Но человек устроен так, что постоянно пытается удерживать — молодость, успех, близких. Как научиться отпускать?
— Я все еще учусь. Не думаю, что можно однажды решить: «Теперь я умею отпускать». Любовь, естественно, рождает привязанность. Но можно постепенно учиться благодарности вместо желания владеть моментом. Не «это должно продолжаться вечно», а «как прекрасно, что это вообще было в моей жизни». Для меня это огромная разница.
— Вам 61 год, и вы продолжаете тренироваться. Трудно человеку, который всю жизнь владел телом на очень высоком уровне, наблюдать, как оно меняется?
— Конечно, тело меняется. Было бы бессмысленно отрицать это. Я не могу требовать от себя в шестьдесят то же самое, что делал в тридцать. Но возраст не означает прекращения движения. Он требует другого отношения к нему. Нужно лучше слышать тело, внимательнее относиться к восстановлению, сну, воде, питанию. Цель уже не в том, чтобы доказать, что ты все еще двадцатилетний. Цель — максимально хорошо проживать тот возраст, в котором находишься сейчас.
— Получается, принятие возраста — тоже разновидность дисциплины?
— Безусловно. Потому что эго говорит: «Я должен быть таким же, каким был». А реальность говорит: «Ты другой». И если постоянно воевать с реальностью, проиграешь. Но принятие не означает капитуляцию. Я могу принять свой возраст и продолжать тренироваться. Принять ограничения и одновременно исследовать свои возможности.
— Ваши родители преподавали боевые искусства. Мама и в очень зрелом возрасте сохраняет удивительную гибкость, отец продолжает преподавать. Какой главный урок они вам передали?
— Последовательность. Я видел не людей, которые на несколько месяцев увлеклись здоровым образом жизни, а людей, для которых забота о теле и разуме стала частью существования. Они тренируются, читают, продолжают учиться, передают знания другим. Для ребенка пример родителей гораздо сильнее лекций. Можно сто раз сказать ребенку: «Будь дисциплинированным», но если он никогда не видел дисциплины в твоей жизни, слова мало значат.
— А что вы хотите передать своим сыновьям?
— Уважение, доброту, дисциплину и способность думать самостоятельно. Они занимаются джиу-джитсу и борьбой, но я не хочу, чтобы они становились моей копией. Родитель должен дать основу, но ребенок должен построить на ней собственную жизнь.
— Чему вы сознательно не стали бы учить своих детей?
— Я не хотел бы учить их бояться ошибки. Ошибки необходимы. Если родители постоянно пытаются убрать с дороги ребенка все препятствия, он не учится вставать. Конечно, хочется защитить детей. Но наша задача — не прожить жизнь вместо них, а помочь им стать достаточно сильными, чтобы однажды жить без нас.
— Марк, вы сказали «жить без нас». Родительство заставляет особенно остро чувствовать конечность времени?
— Да. Когда появляются дети, время становится очень видимым. Сначала ты держишь ребенка на руках, потом он идет в школу, потом становится взрослым. И кажется, что все произошло невероятно быстро. Поэтому я стараюсь присутствовать. Не просто находиться рядом физически, одновременно думая о работе или смотря в телефон, а действительно быть рядом.
— Что значит для вас «быть в моменте»?
— Отдать происходящему свое внимание. Если разговариваю с вами — разговаривать с вами. Если гуляю — видеть дорогу, слышать звуки, чувствовать воздух. Если тренируюсь — быть в теле. Мы часто находимся в одном месте физически, а сознанием совершенно в другом. И в результате пропускаем собственную жизнь.
— Поэтому вы любите медитативные прогулки?
— Да, хотя долго даже не называл их медитацией. Мне нравится ходить без наушников, наблюдать людей, улицы, природу. Ничего специально не искать. Просто смотреть, слушать, чувствовать. В современном мире тишина стала почти роскошью.
— Почему человеку стало так трудно оставаться в тишине?
— Потому что в тишине встречаешься с собой. Внешний шум постоянно дает возможность отвлечься. Телефон, музыка, новости, работа. Но если убрать все это, остаются собственные мысли. Не все из них приятны. Поэтому осознанность иногда требует мужества.
— Вы практикуете холодный душ. Что происходит в сознании в первые секунды соприкосновения с ледяной водой?
— Все внутри говорит: «Выйди отсюда!» И тогда появляется дыхание. Ты не можешь сделать воду теплой силой мысли, но можешь наблюдать реакцию тела и не паниковать. Мне интересна именно эта часть практики. Это маленький урок: не все обстоятельства подчиняются нам, но качество реакции можно тренировать.
— Почему дыхание занимает такое важное место в вашей философии?
— Потому что это самый доступный способ вернуться к себе. Когда человек испытывает стресс, дыхание меняется. Когда успокаивается — тоже. Мы носим этот инструмент с собой всю жизнь и почти не замечаем его. Иногда прежде чем ответить в гневе, достаточно глубоко вдохнуть и дать себе несколько секунд. Кажется мелочью, но именно из таких секунд иногда складываются очень серьезные решения.
— Если бы вам предложили выбрать всего один принцип, который стоило бы преподавать детям во всем мире, что бы вы выбрали?
— Доброту. Но не как красивое слово. Доброта требует действия. Уважать другого. Не унижать слабого. Уметь слушать. И относиться с уважением не только к окружающим, но и к самому себе.
— Почему человек, посвятивший жизнь боевым искусствам, ставит доброту выше победы?
— Потому что умение причинить вред еще не делает человека сильным. Гораздо важнее понимать, когда силу нельзя применять. Чем больше возможностей у тебя появляется, тем больше ответственности. Для меня боевые искусства в своей глубине именно об этом.
— Значит, высшая точка мастерства — не необходимость применять мастерство?
— Мне близка эта мысль. Если тренировки делают человека более агрессивным, высокомерным, заставляют искать возможность продемонстрировать превосходство, значит, что-то пошло не так. Настоящая уверенность обычно спокойна.
— Голливуд, напротив, построен на конкуренции. Как сохранить внутреннее равновесие в индустрии, где тебя постоянно выбирают и отвергают?
— Это непросто. Актер может прекрасно подготовиться и не получить роль по причинам, которые вообще не связаны с его талантом. Другой типаж, рост, возраст, химия с партнером — что угодно. Если каждый отказ воспринимать как доказательство собственной неполноценности, профессия быстро разрушит тебя. Нужно научиться отделять результат от собственной ценности.
— Вы помните момент, когда кино впервые заставило вас почувствовать: «Вот этим я хочу заниматься»?
— На меня, конечно, сильно повлияли фильмы Брюса Ли. Для мальчика, увлеченного боевыми искусствами, увидеть на экране человека, который соединяет невероятную физическую выразительность, философию и харизму, было очень мощным опытом. Позже я понял, что кино дает возможность рассказывать историю движением.
— Боевые искусства и актерское мастерство похожи?
— Очень. И там, и там необходимы присутствие, ритм, внимание к партнеру, повторение, дисциплина. В сцене боя ты не можешь существовать один. Партнер должен доверять тебе, а ты ему. Хорошая экранная схватка похожа на танец: она тщательно выстроена, но должна выглядеть так, словно происходит впервые.
— Что труднее — настоящий бой или хорошо сыгранный?
— Это совершенно разные задачи. В настоящем бою важна эффективность. В кино — история. Иногда самый эффективный прием совершенно неинтересно выглядит на экране. Кино требует, чтобы зритель понимал пространство, опасность, характер участников. Хорошая сцена боя должна что-то рассказывать о героях.
— Вы восхищаетесь Хабибом Нурмагомедовым. Что именно вам интересно в нем как мастеру?
— Его дисциплина, контроль, понимание своей системы. Он очень хорошо знает, что делает, и способен навязать сопернику свою реальность боя. Это впечатляет. Мои сыновья следят за единоборствами гораздо больше меня, занимаются джиу-джитсу и борьбой, поэтому благодаря им я тоже остаюсь в курсе.
— А кого из бойцов вам было бы интересно увидеть в кино?
— Мне всегда нравилась динамика Андерсона Сильвы в его лучшие годы. Удары руками и ногами, чувство дистанции, движение — визуально это очень интересно. Борцы и мастера джиу-джитсу невероятны, но для кино особенно интересно соединение борьбы с яркой ударной техникой.
— Голливуд создал культ молодости. Вы ощущали давление возраста в профессии?
— Конечно, индустрия очень ориентирована на внешний образ. Но с возрастом появляются роли, которые молодой актер просто не способен сыграть, потому что у него еще нет соответствующего жизненного опыта. Лицо меняется, тело меняется, голос меняется — но вместе с этим появляется другая глубина. Вопрос в том, воспринимаешь ли ты возраст как потерю или как новую главу.
— Чего сегодняшний Марк никогда не стал бы доказывать тому Марку, которому было тридцать?
— Что не обязательно выигрывать каждую битву. В тридцать хочется идти вперед, добиваться, показывать, что можешь. Сейчас я гораздо чаще спрашиваю: зачем? Что действительно важно? Стоит ли эта победа потраченного времени? Потому что время становится значительно ценнее.
— Какая победа оказалась для вас самой переоцененной?
— Внешнее признание вообще легко переоценить. Когда ты молод, кажется, что вот получу роль, достигну определенного уровня — и наступит какое-то окончательное ощущение удовлетворения. Но следующей утром ты снова просыпаешься собой. Никакая роль не решает за тебя вопрос внутреннего счастья.
— А что оказалось важнее, чем вы предполагали в молодости?
— Семья. Время. Здоровье. Возможность проснуться утром и двигаться. Разговор с человеком, которого любишь. Мы часто замечаем ценность простых вещей только тогда, когда возникает угроза их потерять.
— Буддизм говорит о непривязанности. Возможно ли не привязываться к людям, которых любишь?
— Я не думаю, что задача состоит в том, чтобы любить меньше. Скорее — любить внимательнее. Не считать человека своей собственностью. Не принимать его присутствие как нечто гарантированное. Понимание временности может сделать любовь глубже.
— Вы прожили значительную часть жизни в мире, где мужчина должен был демонстрировать силу. Изменилось ли ваше понимание мужества?
— Да. Мужчине иногда гораздо сложнее признать страх, попросить помощи или сказать «я был неправ», чем показать физическую силу. Нас часто учат скрывать уязвимость. Но если человек не способен признать собственную боль, она все равно найдет способ проявиться. Для меня мужество сегодня гораздо шире физической храбрости.
— Вы умеете прощать?
— Учусь. Прощение не означает, что случившееся было правильным. Оно означает, что ты не хочешь всю оставшуюся жизнь носить внутри человека, который причинил тебе боль. Иногда отпустить обиду — это подарок прежде всего самому себе.
— А себя прощать сложнее?
— Иногда намного сложнее. Мы можем быть удивительно жестоки к себе. Но если ты понял ошибку, изменил поведение и сделал все возможное, чтобы исправить последствия, бесконечное наказание уже никому не помогает. Нужно продолжать жить.
— Если бы вы могли снова встретиться с семнадцатилетним Марком перед его поездкой в Азию, что бы сказали ему?
— Наверное: «Не торопись. Смотри внимательнее. Слушай больше. Ты думаешь, что едешь искать ответы, но гораздо ценнее окажутся вопросы». И, возможно, я бы добавил: «Не пытайся удержать каждый момент. Просто присутствуй в нем».
— А он послушал бы вас?
— Скорее всего, нет. И это нормально. Некоторые вещи невозможно передать словами. Их нужно прожить.
— Представим, что однажды исчезнет все, с чем публика привыкла связывать Марка Дакаскоса: кино, боевые искусства, возможность выполнять сложные движения, экранные герои. Кто останется?
— Надеюсь, человек, который любит свою семью, продолжает учиться и старается быть добрым. Если в конце жизни останется только список фильмов или побед, мне кажется, этого недостаточно. Профессия — важная часть моей жизни, боевые искусства — огромная часть моей жизни. Но они не вся моя жизнь.
— Тогда последний вопрос, Марк. После десятилетий тренировок, кино, путешествий, побед и ошибок — чему оказалось труднее всего научиться?
— Быть полностью здесь. Мы постоянно думаем, что настоящая жизнь начнется немного позже: после следующего проекта, следующей цели, следующей проблемы. А потом проходят годы. Поэтому для меня одна из самых сложных и важных практик — понять: это и есть жизнь. Этот разговор. Этот день. Этот вдох. Люди, которые сейчас рядом. Не потом. Сейчас.
— Благодарю вас, Марк, за этот глубокий разговор. За открытость и за возможность увидеть за мастером боевых искусств и известным актером человека, который продолжает задавать себе вопросы, учиться и переосмысливать понятие силы.
— И вас благодарю, Ассоль. Мне нравятся разговоры, после которых не обязательно получаешь окончательные ответы. Иногда хороший вопрос остается с тобой значительно дольше ответа.
