Авторская рубрика Заслуженного деятеля культуры Кыргызской Республики, вице-президента Международной ассоциации народной дипломатии, Иссык-Кульского форума имени Чингиза Айтматова Ассоль Молдокматовой
Сегодня мир переживает время информационного шума, внутренней тревоги, одиночества и духовного истощения. Люди стали быстрее реагировать, но реже чувствовать глубоко. Искусство все чаще превращается в развлечение, а человек — в потребителя бесконечного потока эмоций и образов. Об этом в интервью размышляет польский режиссер, сценарист Конрад Невольски, говоря о страхе одиночества, равнодушии, духовном кризисе современного общества и утрате способности глубоко чувствовать. Именно поэтому мне было особенно важно поговорить с Невольски, чьи фильмы невозможно смотреть поверхностно. Его работы оставляют после себя не просто впечатление, а внутреннее беспокойство, вопросы, молчание и долгое послевкусие. Наш разговор оказался не только о кино. Мы говорили о душе человечества, страхе одиночества, разрушении личности, цифровой эпохе, социальных сетях. В разговоре он также обращается к творчеству Чынгыза Айтматова, называя его произведения предупреждением о потере памяти, совести и внутренней свободы человека.
— Конрад, Ваши фильмы оставляют после себя внутреннюю тяжесть и долгое послевкусие. Вы сознательно хотите тревожить зрителя?
— Да, но для меня тревога не является ни формальным эффектом, ни эмоциональной провокацией. Тревога — это инструмент пробуждения. Я считаю, что подлинное искусство не должно только успокаивать человека и давать ему чувство комфорта. Иногда его задача — нарушить ту ложную тишину, в которой человек прячет от самого себя страхи, вину и вопросы, на которые боится ответить. Меня интересует кино, которое остается внутри зрителя после сеанса. Фильм заканчивается на экране, но должен начинаться внутри человека. Если после просмотра он некоторое время молчит и не может сразу вернуться к обычной жизни, значит, фильм коснулся чего-то более глубокого — совести, памяти или той части души, которой человек в повседневности не дает голоса.
— Почему современный человек так боится оставаться наедине с собой?
— Потому что в одиночестве заканчивается театр. Человек может долго обманывать других, но труднее всего обмануть собственную тишину. Когда он остается один — без телефона, шума и отвлечений, — начинает слышать то, что всю жизнь пытался заглушить. Современный человек боится одиночества потому, что внутренне часто необитаем. Внутри него уже нередко нет духовного дома — только склад чужих мнений, страхов, ран и образов. Мир убедил человека строить не глубину, а образ. Одиночество может быть тюрьмой, но может быть и храмом. Все зависит от того, способен ли человек встретить в нем самого себя.
— Как Вы думаете, что сегодня происходит с душой человечества?
— Душа человечества находится в состоянии глубокого истощения. Человек действует, производит, общается, потребляет, но все чаще не переживает существование по-настоящему. Он функционирует, но не обязательно живет. Самая большая трагедия заключается в том, что человечество начинает терять способность распознавать собственную деградацию. Пустота упакована в развлечение, одиночество — в коммуникацию, духовная мертвенность — в успех, а страх — в амбицию. Цивилизация может развивать технологии и одновременно духовно отступать назад. И, возможно, именно это сейчас происходит у нас на глазах.
— В Ваших фильмах часто присутствует тема внутреннего разрушения личности. Почему Вас так интересует темная сторона человека?
— Потому что темная сторона человека более реальна, чем нам хотелось бы признать. Человек любит говорить о себе языком достоинства, свободы и любви, но достаточно немного страха, давления или унижения — и наружу выходит нечто гораздо более первичное. Меня интересует зло не как декорация, а как процесс. Человек редко падает внезапно. Сначала оправдывает маленькие уступки, потом привыкает к равнодушию, а затем уже не замечает, как переходит границу. Темная сторона человека важна потому, что она не исключение. Она заложена в каждом из нас.
— Можно ли сказать, что современное общество постепенно теряет способность к состраданию?
— Да. Современный человек ежедневно видит столько боли, что перестает на нее реагировать. Чужое страдание стало элементом информационного пейзажа. Это очень опасно, потому что эмпатия требует остановки, а современная культура основана на пролистывании. Мы пролистываем чужую драму, чужое одиночество, чужое отчаяние. Когда человек перестает чувствовать боль другого человека, он не становится нейтральным. Он становится пустым.
— Что для Вас как для режиссера страшнее: жестокость или равнодушие?
— Равнодушие. Жестокость хотя бы открывает свое лицо. Ее можно распознать и назвать. Против нее можно восстать. Равнодушие гораздо опаснее, потому что очень часто выглядит как нормальность. Самые большие трагедии мира произошли не только потому, что существовали жестокие люди. Они произошли также потому, что большинство было занято собой — смотрело, молчало и отворачивалось. Равнодушие — тихий союзник любого зла.
— Сегодня люди постоянно находятся в информационном шуме. Убивает ли это способность глубоко чувствовать?
— Да. Информационный шум внутренне разлагает человека на фрагменты. Он становится набором реакций. Что-то возмущает его на несколько секунд, что-то трогает на минуту, но редко превращается в глубокий опыт. Глубина требует времени, а современность ненавидит время, которое не приносит мгновенного результата. Человек начинает терять духовный объем.
— Почему в XXI веке человек стал настолько одиноким?
— Потому что отношения были заменены коммуникацией. Человек может иметь тысячи контактов и одновременно не иметь никого, кто действительно знает его страх, пустоту и внутреннюю боль. Современный мир создал иллюзию близости, которая иногда болезненнее явного одиночества. Человек видим, но не замечен по-настоящему.
— Можно ли назвать современный мир эмоционально больным?
— Да. Современный мир эмоционально перегружен и духовно недокормлен. Люди быстро восхищаются, быстро ненавидят, быстро забывают. Это мир, который производит возбуждение вместо глубины. Человек чувствует много, но не знает, что делать с этими чувствами.
— Ваш фильм «Симметрия» многие называют не фильмом, а психологическим ударом. Что Вы хотели показать через эту историю?
— «Симметрия» была для меня рассказом о том, насколько тонок слой, который мы называем цивилизацией. Достаточно страха, давления и насилия, чтобы человек начал торговаться с собственной совестью. Это фильм не только о тюрьме. Это фильм о мире, в котором человек, чтобы выжить, начинает терять самого себя. Самый страшный вопрос звучит не так: выживет ли человек? А так: что останется от него после выживания?
— Почему сегодня кино все чаще становится развлечением, а не искусством?
— Потому что развлечение безопаснее и выгоднее для рынка. Искусство задает вопросы, а развлечение отвлекает внимание. Когда кино теряет духовную амбицию, оно становится хорошо изготовленным наркотиком для глаз — действует мгновение, а потом ничего не оставляет. Душа кино существует там, где творец действительно рискует собой. Если автор смотрит глубоко, фильм может иметь душу даже при очень скромных средствах. Если смотрит поверхностно — даже самая дорогая картина останется лишь красивым фасадом. Кино теряет душу тогда, когда перестает спрашивать о человеке.
— Конрад, творчество Чынгыза Айтматова тоже поднимало темы совести, внутренней свободы человека и духовного кризиса общества. Насколько Вам близка философия Айтматова?
— Айтматов близок мне именно потому, что он не отделяет человека от совести. У него человек — не просто герой событий, а нравственное существо, поставленное перед выбором, памятью, страхом и внутренней свободой. Его произведения выходят далеко за пределы одной культуры и говорят о вещах универсальных — о потере памяти, предательстве собственной души и разрушении человечности. Для меня искусство тоже начинается там, где человек поставлен перед вопросом: сохранишь ли ты душу?
— Если бы Вам предложили экранизировать одно произведение Айтматова, что бы Вы выбрали?
— «И дольше века длится день». Прежде всего из-за образа манкурта — человека, лишенного памяти, идентичности и внутренней свободы. Для меня это один из самых страшных символов духовного порабощения. И сегодня тема манкурта звучит даже современнее, чем раньше. Сейчас уже не нужно физически пытать человека, чтобы лишить его памяти. Достаточно погрузить его в шум, отрезать от традиции, заменить совесть мнением большинства и духовную глубину бесконечным потоком информации.
— Можно ли сегодня через искусство все еще спасти душу человека?
— Можно пытаться. Я не уверен, что искусство способно спасти массы. Мир стал слишком быстрым, шумным и рассеянным. Но искусство все еще может спасти отдельного человека — остановить его перед внутренним омертвением и напомнить ему, что он не только функция системы, пользователь или потребитель. Я уже не верю в легкое спасение мира через искусство. Но верю, что настоящее искусство может быть последним сигналом, посылаемым тонущему человеку. Пока этот сигнал существует — еще не все проиграно.
— Конрад, благодарю Вас за этот глубокий, философский и очень честный разговор. Ваши мысли — это не просто размышления режиссера, а серьезный разговор о душе человека, совести, памяти и будущем человечества. Желаю Вам новых сильных фильмов, внутренней свободы, творческой смелости и сохранения той глубины, которая сегодня становится все более редкой. Пусть Ваше кино продолжает тревожить, пробуждать и заставлять людей не убегать от самих себя.
— Спасибо. Для меня самое важное — чтобы человек после искусства хотя бы на мгновение становился более живым внутренне. Пока это возможно — искусство еще имеет смысл.
Интервью вела Заслуженный деятель культуры Кыргызской Республики, вице-президент Международной ассоциации народной дипломатии, вице-президент Международного Иссык-Кульского форума имени Чингиза Айтматова, президент благотворительного фонда ASSOL Ассоль Молдокматова
